Евгения Григорьева

Крым - это когда все хорошо.

“Это когда ты маленький, а двор огромный.”

Это когда ты красная краска, а Олька голубая, и выбрали тебя, и ты бежишь изо всех сил по кругу, вокруг клумбы кажущегося огромного двора, а тебя преследует черт.

Вот подъезд, где живет Мишка и его красивый старший брат Юрка. Его бабушка в окне торчит все время. А ты мечтаешь с Юркой в кинотеатр на «Танцора диско» вместо той лохматой, уродливой крашенной блондинки- ну и что, что у нее грудь, – зато со мной весело. Вот угловой подъезд – там Ванька на первом этаже с мамой живет – мой верный спутник в странствиях по пляжам, балкам, свалкам, заброшенному военному госпиталю. А рядом квартира, где живет мой двоюродный брат Олег. Его отчим капитан дальнего плавания и там всегда в холодильнике сладкий кефир в треугольной упаковке (потом я узнаю, что это был йогурт) и жвачки, Вот дед Вася, – полосатые сатиновые штаны , кожаные растоптанные тапки и Беломор в уголке рта. А вот мой подъезд – на первом этаже баба Маша, на втором моя подруга Олька из Подмосковья – вечно худая и неулыбчивая; а на третьем сумасшедший старичок, – он всегда забывает кого как зовут и смешно поет песни.
Еще там есть «яма» – цокольный этаж соседнего дома – туда можно прыгнуть, и какое-то время, пока до нее не дошел вОда, помечтать о Юрке.
Мой Севастополь — это запретный «нижний двор», неработающий фонтан, пострадавший от бомбёжки, и дедушкин гараж с 31й Волгой небесного цвета. Это мое дерево, на которое я могу залезть и сейчас с закрытыми глазами, – обхватываю руками ствол, ставлю правую ногу в углубление, отшлифованное сотней детских сандалий, потом резкое движение наверх и вправо , и первый этап мой. Потом левую ногу в «рогатку» – правую на соседнюю ветку, и уже по ней, как канатоходец, балансируя и не смотря вниз, переходишь на крышу гаража. Каждый шаг по старым металлическим листам слышен всему двору. Быстро пробегаешь к по нему и смотришь вниз. Там ПТУ. Тут уж как повезет – можно застать быстрый секс между занятиями, можно акт курения и принятия вовнутрь того, на что хватило денег и смелости, а если повезет можно увидеть и настоящую любовь.
Мой Крым -это мой дом. Дом, построенный пленными немцами, в нем три этажа, мраморная лестница, деревянные перила, потолки с лепниной и балкон с чугунными балясинами, больше похожими на произведение искусства. Это распашная деревянная дверь, которая шелестит замком, когда ты ее открываешь. Нужно быстро и тихо пробежать по длинному коридору. Там стоит старенький «Днепр», хватаешь докторскую и бежишь во двор. Если на кухне никого нет, то кусок арнаутки и тогда полноценный обед готов, до вечера можно не возвращаться.
Это подвал, где было страшно так, что кровь «стыла» только при мысли о том, чтобы туда спуститься. А потом идешь, а там котенок, и страх проходит, и надо спасать, нести его домой, срочно кормить под вздохи бабушки – опять ты кого-то притащила.
Это вода два раза в день по два часа, ванная по особым дням и бабушкины жаренные пироги с вишней. Это балка, шелковица, мужик в плаще, стоящий все время в одном и том ж месте и запах моря. Это тропинка на пляж – можно как все по лестнице, а можно по скатиться по тропинке, теряя на ходу обувь, и притормозить уже возле пляжа. Нужно сделать важный вид, будто ты не один, а конечно, со взрослыми, просто они идут позади.
Это Ополоновка, а там детский сад – тебе два, ты в платье, не прикрывающем даже трусы, голубое такое, с синими и красными воздушными шарами, и тебе дают молоко, – синее и с пенкой. Но счастье есть – оно в лице Ваньки, который выпьет обе порции. Остается дождаться, когда заберут из плена. Запах столовой смешивался с запахом солярки, —сад был как сейчас говорят, почти на первой линии, куда причаливали катера и стояли рыбацкие лодки. Мне кажется, я до сих пор его слышу.
Это когда смотришь на бухту, видишь военные корабли и представляешь бой. Когда перед парадом на День флота просыпаешься от дрожания земли и выбегаешь смотреть на МИГи, которые ровно через 15 секунд прогремят над бухтой.
Это когда нужно ехать на дачу, вернее, «в сад», на Сапун гору, собирать смородину, крыжовник и упавшие абрикосы с персиками. Черешня с дерева, любимая вишня и качели на самой большой ветке, вечно болеющей абрикосы. Там военные дзоты, красивое поле рядом, молодая картошка с укропом, 10 грядок любимой клубники и конечно, бабушкина кровать – огромная, высокая, с мягкими пружинами и сидящим на ней моим Потап Потапычем, одетым в мои младенческие одежды. Потом дачу ограбят, я увижу растерзанного, измазанного какими-то консервами мишку, и больше не захочу туда ездить.
Мой Крым — это Херсонес, Фиолент, пионерский лагерь Алсу-1, Алсу -2 и бессменная «Омега» –, «Григорьева, я тебя и замуж тут выдам». Это первые «любови», костры, вожатые – студенты из Минска, первые аккорды на чужой гитаре и мокрые футболки на празднике Нептуна.
Это ЮБК. Это Батилиман, Ласпи, Фарос. Это палатки в лесу, запах можжевельника, дерево без коры – в народе «бесстыдница», лагерь подводников, дорожки из гальки, кинотеатр над пляжем и «а котлеты горячие?». Это «Серебрянная пуля» в видео-салоне соседнего дома отдыха, и путь домой по кромешной крымской тьме, и только луна и шорох волн.
Это поезд и заветные 7 тоннелей перед Севастополем – когда уже от нетерпения хочется выпрыгнуть в окно и побежать к бабушке и дедушке пешком. А там роскошный обед, накрытый по всем правилам стол, икра из синеньких и бабулин борщ. Это дедушка, который учил меня пользоваться столовыми приборами, а иначе « В Париж тебя, Кошечка, с собой не возьму» . Это вопросы о войне и рвущее молчание в ответ. Это все номера журналов «Новое время» и ничего нельзя выбрасывать. Это ночные сверчки и раскладушка на балконе в те дни, когда собиралась вся семья.
Это запах вокзала и мамино платье-халат – зеленое в клетку – я ждала это платье все лето и всегда не спала накануне приезда родителей.

Ванька погиб – утонул в нашей бухте. Детский сад закрыли. Пляж перестроили. Балку облагородили. Юрка женился. Мой брат стал командиром военного корабля.
Катера ходят новые. Памятники стоят старые. Графская все та же, памятник Затонувшим кораблям на месте. Он похож на нас, тех, кто там вырос – наши души тоже затонули тогда, в тот самый день. И искусственное дыхание здесь совершенно бессильно…